В.Ахрамович. “Пленённая ветром”

К девочке прикоснулся ветер, и она пробудилась. Он коснулся её лица, и она почувствовала себя. Он ей понравился, и она подставила ему руку. Он лизнул, и сердце защемило. Но ветер был ветром, и в следующий момент он уже ласкал лицо. И было хорошо. Ветер был ласковым и приятным. И девочка играла с ним, подставляя то одну руку, то другую, то лицо. Или вовсе отворачивалась, подставляя спину. Он ласкал, они подружились.

Ветер навещал её, и она рада была ему.

Шло время, девочка привыкла к играм с ветром и ждала его. Девочка стала девушкой.

Ласки, ласки. Как они притягивают! Как грубы прикосновения человеческие. Как нежна ласка ветерка!

Он, ветер, вытеснил всё. И она не знала его, но ей было приятно с ним. Что может дать наслаждение большее, чем нега ветра? Его объятия нестеснительны, нескромны, и сердце щемит от прикосновения.

Она училась, она овладевала и получала.

Неожиданно откуда-то из-за спины, по спине, по щеке, по груди… И она сбрасывала с себя всё, что мешало ей. Она наслаждалась его изобретательностью и гордилась его мощью. Как смешно он волновал цветы, заставлял оживать и кланяться целые рощи, как смешно он гонял облака и лепил из огромных туч ландшафты, лица человеческие и уродов. Как с ним было интересно и весело. Она знала, что он всё время говорит ей о любви и красоте. И о чём-то ещё таком же, но временами ей казалось, что она чего-то ещё не понимает.

Она резвилась или замирала, но куда ей… С ветром. И он вдруг уходил. Исчезал, как появлялся. Она обзывала его вслед. Ругала, звала, умоляла. И взрослела.

Она стала женщиной, ибо возраст – это память, память тела, память души. Всё помнило о ласке ветра. Как грубы прикосновения человеческие! Она не понимала человеческого. Она старалась, но что сравнится с его дуновением!

И злоба закипала от его непостоянства, и раздражала неожиданностью его появлений-исчезновений. Но тело помнило игры и утешения. И стало чуточку понятнее и привычнее вместе. Надо только ждать, и она училась ждать. Надо только уловить, и она училась этому. И чем дольше она училась, тем совершеннее был ветер, тем чаще он являлся.

Неуловимым дуновением шептал ветер о любви. Она научилась ждать и научилась в миге слышать нежное приветствие.

Она привязалась к нему, не смея и не умея объяснить. Лишь пробуждение – прикосновение утра, и он уже ласкает, как раб, как господин. А днём воспоминания, воспоминания. И ожидание. А к вечеру, когда всё стихнет, он становится ещё нежнее, обволакивая, словно шаль. И кто сказал, что он непостоянен! Вернее ветра нет супруга! Неожиданно его можно почувствовать везде и всегда – только пожелай. И она училась желать. “Ты – мой, ты – мой!” – повторяла она в самую тяжкую пору. И казалось, из самой неподвижности он нет-нет, да коснётся её: “И ты – моя”. И женщина знала, что она его. Она для него. Она принадлежала ему, как принадлежали ему и облака, и дым, и жизнь. Как раба и как госпожа. Госпожа позже, когда она всё, что можно было узнать о своём супруге у людей и у него самого, узнала, но сколько до того ошибок и терзаний…

Она назло ему изменяла с Солнцем, она обращалась с жалобами к Луне – его матери. Она ревновала, когда, отлетев от неё, он приставал к другим. Как сжималась её душа! Как завидовала она всем, к кому он прикасался! Но потом поняла – не поняла, всё вместе.

Мужчины не ревновали своих жён к ветру – не понимала. Родители оберегали своих детей от дурных забав – а от ветра? С вет-ром никто не считался – он со всеми. И теперь все, кого касался её супруг, становились её родственниками. И странно, что другие этого не чувствовали.

Давно женщину мучало, что её посещают два духа, как бы два ветра: один тёплый, нежный, ласковый, другой – грубый, холодный с дождём, градом, снегом, словно с оскорблениями. И она просила его, просила, чтобы он был всегда нежный и тёплый. И так не стало, но прежде их было два. И от одного она удирала и затворялась, а другого ждала. А теперь поняла: не два, но один. Один несёт в себе тепло и нежность мира, другой – холод и жесткость этого же мира, нежность и жестокость чужих сердец. Он проносился меж людей, отбирая чуждый холод и отдавая свою нежность. И она стала жить так же: принимая на себя холод и тяжесть и отдавая тепло и лёгкость. И тогда ветер по-настоящему заговорил с ней.

Теперь по ночам, кроме ласк, она внимала его рассказам о беспредельности мира, о строении мира и назначении его. Перед нею открылись Тайны. И это было неожиданно и бездонно. Весь мир стал иным, наполненным. И женщина снова училась. А ветер оказался не только упоительным. Женщина обнаружила в ветре подозреваемую мудрость. И люди стали чтить её советы.

Как трудно жить с ветром. Он твой и не твой, как все. Он здесь и не здесь, как все. Слезы и нега, терзания и наслаждения. Она знала уже все тайны ветра, и тело её помнило всю гамму поцелуев ветра. Голос ветра стал понятным и родным. Нет в человеческом языке слов ветра, надо понять язык ветра. И она научилась.

И наступил момент, когда тело устало от прикосновений. И жен-щи-на снова училась. Она давно умела призывать ветер, и он являлся. Она научилась отстранённости, и ветер не мог уже её достичь. Давно уже он временами представлялся её ребёнком. И теперь она готови-лась уйти в тот мир, где нет ветра. В своё время он сам поведал ей о том, что он не вездесущ, что есть миры, куда его не допускают, ибо ветер от несовершенства. Ветер живёт в мире относительности. В Веч-ности ветер смешон, ибо он – лишь стихия, и дух человеческий живёт выше его. И всё свершившееся – от несовершенства земли, людей, ибо ветер внутри нас. Ветер внутри нас и ветер снаружи нас рождает порывы, одни лишь порывы. И когда женщина поняла это, ветер отлетел, и стало тихо…

Источник

Такое ощущение, что пробежалась мысленно по своей жизни.

Мы все одиноки изначально, и все мечтаем не быть одинокими, всю жизнь только и делаем, что ищем того единственного (-ую), с кем будет легче принимать и выносить удары и разделять все радости, но… эта иллюзия постоянно утекает сквозь пальцы, и со временем понимаешь, что кроме одиночества ничего не было, нет и не будет. Но уже не страшно, потому что есть Он, как ветер… И уже ищешь уединение, которого когда-то страшился, чтобы с ним побыть вдвоем.

Жил-был в деревне старый человек. Он был очень беден, но даже короли завидовали ему, потому что у него был прекрасный белый конь. Ему предлагали за коня баснословные деньги, но старик говорил: “Этот конь для меня не конь, а личность. Как можно продать личность, друга?”

Человек был беден, но никогда не соглашался продать коня. Однажды утром он не обнаружил коня в стойле. Собралась вся деревня и все осудили старика:

“Ты – глупый старик, – говорили ему. – Мы знали, что когда-нибудь коня украдут. Уж лучше бы ты его продал. Что за невезение!”

Старик сказал: “Я не знаю всей истории. Я не знаю, ушел ли он, или его увели. Есть факт, все остальное – суждение.

Является это невезением или благословлением, я не знаю, потому что все

это только часть. Кто знает, что последует за этим?”

Люди засмеялись. Они всегда знали, что он немного ненормальный. Но

спустя пятнадцать дней конь неожиданно вернулся, мало того, он привел с собой четырех жеребят.

Люди снова собрались и сказали: “Ты был прав, старик, это не было невезением, это - благо”.

И опять старик сказал: “Я не знаю всей истории. Знаю только, что коня не было, потом он вернулся. Кто знает, благословение это или нет? Вы прочли единственное слово в предложении – как вы можете судить о целой книге?”

Read the rest of this entry »

Нашла среди своих архивов эту притчу. Прочла, и подумала, насколько она актуальна. К сожалению.

Как же люди могут испоганить себе жизнь, совершая порой, неисправимые глупости, о которых потом стыдно вспомнить, и о которых, до конца своих дней, невозможно забыть.  А все из-за чувства зависти.  Дурацкого и поганого чувства.  Дурацкого, потому что зависть всегда необоснованна, это игрушка, которой забавляется ум.  А жертвами становятся люди.  И не всегда только обладатели этого, так называемого, ума.

В больнице в одной палате лежали два тяжелобольных человека. Один лежал у окна, а кровать другого располагалась у двери.

— Что там видно в окне? — как-то спросил тот, что лежал у двери.

— О! — оживился первый. — Я вижу небо, облака, напоминающие зверюшек, озеро и лес вдалеке.

Каждый день, лежащий у окна рассказывал своему соседу о том, что происходит за окном. Он видел лодку, рыбаков с огромным уловом, детей, играющих на берегу, юных любовников, держащихся за руки и не сводящих друг с друга сияющих глаз.

В то время как он наблюдал все эти удивительные события за окном, его соседа мучила глухая злоба. «Это несправедливо, — думал он. — За какие такие заслуги его уложили у окна, а не меня, и я могу лицезреть только дверь с облупившейся краской, в то время как он любуется видом из окна?»

Однажды, лежащий у окна сильно закашлялся и стал задыхаться. Он пытался дотянуться до кнопки вызова медсестры, но у него не было сил, потому что он содрогался от кашля. Сосед наблюдал за происходящим. Ему ничего не стоило нажать на свою кнопку, но он этого не сделал.

Через некоторое время первый затих и вытянулся на своей постели. Когда его унесли, сосед попросил медсестру, чтобы его переложили к окну. Медсестра выполнила просьбу больного, перестелила его постель, помогла ему перелечь на противоположную кровать и, убедившись, что больному удобно, направилась к двери. Вдруг её остановил удивлённый возглас больного:

— Как же так! Это окно выходит на глухую серую стену! Но тот, кто умер, рассказывал мне, что видел лес, озеро, облака, людей… Как же он мог всё это видеть из этого окна?

Медсестра печально улыбнулась:

— Он вообще не мог ничего видеть; ваш покойный сосед был слепым.